***

Было воскресенье. Она вошла в знакомый, но ненавистный ей подъезд. Воняло дешевым табаком и тем, чем обычно пахнет во многих российских подъездах. Кто-то жарил жутко жирные оладьи. Она представила стекающее с них масло  -  чуть не стошнило. На стенах были все те же пошлые надписи и неприличные рисунки черным маркером, которые уже не вызывали никаких эмоций своей шаблонностью и привычностью…

Подошла к двери. Боже, больше всего на свете Ей не хотелось сейчас входить туда, что Она вынуждена была считать вторым домом в этом дрянном городе. Скрипнула железная дверь  - в нос ударил мерзкий запах,  въевшийся в стены квартиры, в которой Она снимала комнату: смесь «ароматов» настойки боярышника, затхлости и болезни. Запах обреченности и дна, на которое по собственной воле может скатиться человек.

Оставила сумку с вещами возле порога. Зашла в ванную комнату, которая больше походила на склеп. Горела только одна лампочка на 45 ватт из трех, вделанных в некогда красивый навесной потолок. Ванна поржавела. Каждый раз, видя ее, Она думала, что в такой ванной неплохо бы смотрелся труп какого-нибудь замученного пытками шпиона… Действительно, ванная комната могла бы стать неплохой декорацией к фильму ужасов.

Вымыла руки. Закрыла кран. И снова пришлось мыть руки. Кран был каким-то склизким. Уж сколько раз Она зарекалась не испытывать чувство брезгливости в этом доме. Но не могла – руки хотелось мыть после прикосновения ко всему, что находилось в квартире. Да не только руки. Но принимать душ каждый день было решительно невозможно. К ванной было страшно прикасаться… Более того, когда Она даже просто мыла руки, как сейчас, ей начинало казаться, что Она их пачкает в грязи. Чем чаще моет – тем грязнее они становятся.

Ей не хотелось идти в свою комнату. Не хотелось видеть тело хозяйки, которая бесчувственно растеклась по дивану в гостиной. Слезы застилали глаза: «Ну сколько можно? Почему я должна тут жить? Почему я должна дышать плесенью  и  запахами спитого тела? Я хочу домой…» Стараясь избавиться от комка в горле и не смотря в сторону зала, Она быстро на цыпочках прошла к себе.

Закрыла дверь на защелку. Стало немного легче. Оставалось лишь один раз за сегодня выйти «туда» - сходить вечером в ванную – и все… В комнате Она чувствовала себя в безопасности. Комок в горле почти исчез – жалость к себе сменилась воспоминаниями. Сами собой вставали перед глазами картины того, что Ей пришлось  пережить в этой ненавистной квартире…

Раньше, когда Она жила здесь со своей подругой, было веселее и не так страшно. Не так одиноко и холодно. Подруга была побойчее, и они вдвоем даже прикалывались над хозяйкой: то повесят на двери комнаты плакат со знаком «Вход воспрещен», то шутят, говоря – «че, опять она там в своей любимой позе звезды на диване?». Но, по сути, им никогда не было смешно. Теперь подруга съехала в общагу. Она осталась наедине со «звездой». На полгода…

Хозяйка, на первый взгляд, не вызывала больших хлопот – напиваясь, она либо спала, либо смотрела телевизор, уставясь глазами в одну точку на экране. Собираясь в ближайшую аптеку за очередной «дозой», она первое время интеллигентно заявляла, что идет «прогуляться», «подышать свежим воздухом» или что ее срочно вызвали на работу. Хотя она была безработной уже лет пять. На столе, рядом с диваном, валялся ее паспорт. Еще советского образца…

Ей было около сорока. Два высших образования. Когда-то преподавала в школе. Сын – контрактник. Служит далеко, приезжает нечасто, есть подруга.

Раза три в неделю к ней приходила мама. Уже пожилая, но еще активная женщина. Она готовила ей поесть, прибиралась в комнате и уходила. Мама и дала в газету объявление о сдаче комнаты: «Времена такие пошли, что ни одна копейка не будет лишней. А тут еще такое горе – дочь пьет… Но квартира большая. Место есть. Почему бы и не сдать одну комнату?.. А дочь… Она не буйная, не волнуйтесь. Все в порядке будет!»

 Да уж, в полном порядке… Ее дочь воровала еду. Каждый вечер подруги приходили домой и подсчитывали убытки: исчезла крупа, нет банки тушенки, кто-то серьезно покопался в сковородке с вермишелью… Хозяйка могла и деньги взять. Иногда Она, оставшись без подруги, со страхом уходила в туалет, боясь, что не досчитается десяток в кошельке. Когда-то обходилось: щелкала дверь ванной комнаты, и Она боковым зрением видела ее тень – слава богу, спугнула - хозяйка проскальзывала в свою комнату, которая была напротив.

Однажды хозяйке удалось вытащить из кошелька пятисотку. После этого приехал папа и поставил на дверь комнаты замок. Замок стал ее надежной защитой. Она перестала бояться краж (еда теперь хранилась на подоконнике в комнате) и с легким сердцем уезжала каждую субботу домой.

…Вспоминания утомили Ее, Она задремала. Вдруг в комнату постучали – пришла Зинаида Николаевна, мама хозяйки: «У Тони вечером в субботу случился микроинсульт. Хорошо, что я как раз пришла в этот день… Скорая увезла ее в больницу. Но сейчас она дома. Ты, пожалуйста, присматривай за ней и, если что, звони. Хорошо?» - «Да, да, конечно». Она на автомате произнесла свои слова… Попрощались. Как в тумане. Зинаида Николаевна обещала завтра заглянуть. За деньгами.

Вихрем в голове пронеслись первые более-менее сознательные мысли: «Что мне теперь еще и сиделкой стать при ней? А что если снова инсульт и она умрет прямо в этой квартире, в комнате напротив? Что я буду делать??? Господи, ну зачем ты так со мной?..»

А рядом не было никого, с кем можно было бы посоветоваться. Она позвонила домой, объяснила ситуацию. Но как ей могли помочь родители? «Ну что теперь, дочь? Терпи. Полгодика уж проживем. Где мы сейчас найдем комнату за тысячу рублей?! …И смотри там за ней».

Она понимала, что хозяйка больна, что она уже почти не контролирует себя, что ей нужно помочь, потому что она остается человеком, пусть спившимся, превратившимся в ничто, но человеком. Но Она не могла преодолеть свой страх. Ей казалось, что Она прикасается  к чему-то запретному в силу своей мерзости, отчужденности от мира живых. Ее приводила в ужас пропитая физиономия, ничего не значащий взгляд бесцветных глаз, чуть косящих (последствие инсульта) и устремленных мимо тебя, невнятное бормотание.

Она не стала пересиливать себя. Покорилась судьбе – будь, что будет…

Слава Богу, все обошлось. Хозяйка вернулась к привычному образу жизни и все чаще уходила «прогуляться», не говоря Ей ни слова. Все чаще доносился звон пустых флаконов из-под боярышника, которые она теперь распивала в своей комнате и выкидывала, опустошенные, в кладовку…

…Она буквально «отсидела» положенные полгода в этой «тюрьме» - и с радостью распрощавшись с Зинаидой Николаевной, уехала в конце июня домой.

Но даже сейчас, когда утекло много времени с тех пор (это был первый год Ее самостоятельной жизни в столице), будучи в том районе, проходя знакомый перекресток, спускаясь по знакомой улице, Она старается обойти тот дом и не смотреть в те окна… Они сделали Ей очень больно.

Кто знает, если бы не друзья и родной дом, смогла  бы она это ПЕРЕЖИТЬ?..